только в период полового созревания все инфантильные побуждения подчиняются «примату генитального начала». Отныне оно ставится «на службу продолжению рода». С введением этой формулировки было закреплено старое отождествление генитальности с продолжением рода.

Гениталъность по-прежнему считали функцией этого последнего. Поначалу я упустил данное обстоятельство из виду, и лишь один берлинский психоаналитик обратил на него мое внимание, когда конфликт проявился со всей остротой. Придерживаясь своей теории генитальности, я смог только потому так долго оставаться в рядах Международного психоаналитического объединения, что постоянно ссылался на Фрейда. Тем самым я поступал несправедливо по отношению к собственной теории и осложнял своим сотрудникам разрыв с организацией психоаналитиков.

Сегодня такие взгляды представляются невозможными. Я должен удивляться тому, как серьезно дискутировали тогда о том, существует ли изначальная вагинальная функция. Никто не чувствовал социальной обоснованности этой научной наивности, и лишь дальнейшее развитие теории генитальности позволило раскрыть эту обоснованность с достаточной резкостью.

2. СЕКСУАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА НЕВРОТИЧЕСКОГО СТРАХА

Острые противоречия в формировании психоаналитической теории, дававшие себя знать с 1922 г., можно показать на примере центральной проблемы проблемы страха. Изначальное предположение заключалось в следующем: если закрыт путь для восприятия и разрядки телесного сексуального возбуждения, то оно превращается в страх. Так как передо мной постоянно стояла задача высвобождения сексуальной энергии из невротических связей, этот вопрос настоятельно требовал решения. Страх застоя представлял собой сексуальную энергию, не нашедшую разрядки. Чтобы вновь превратить ее в сексуальное возбуждение, надо было знать, как происходит первое превращение в страх. В 1924 г. я лечил в поликлинике двух женщин с неврозом сердечного страха.

Когда у них наступало генитальное возбуждение, сердечный страх слабел. У одной из пациенток можно было неделями наблюдать смену сердечного страха гениталъным возбуждением, а торможение возбужденности непосредственно вызывало стеснение и страх, локализовавшиеся в области сердца. Это блестяще подтверждало взгляд Фрейда на соотношения между страхом и либидо. Наблюдение позволило мне определить места на теле, в которых гнездилось ощущение страха. Это были области сердца и диафрагмы.

В другом случае наблюдалась та же смена функций, но появлялась и крапивница. Если больная боялась допустить вагинальное возбуждение, то возникали страх в области сердца или большие зудящие волдыри на разных участках кожи. Следовательно, сексуальное возбуждение и страх имели определенное отношение к функциям вегетативной нервной системы, и для этого очень хорошо подходила локализация в сердце. Я следующим образом исправил формулировку Фрейда: «превращение» сексуального возбуждения отсутствует. То же возбуждение, которое проявляется в половых органах как чувство удовольствия, дает о себе знать в форме страха, охватывая сердечную систему и, следовательно, являясь прямой противоположностью удовольствия. Вазовегетативная система может функционировать, то вызьшая сексуальное возбуждение, то порождая страх. Идея оказалась очень удачной. Отсюда вела прямая линия развития к моим нынешним взглядам, в соответствии с которыми сексуальность и страх соответствуют двум противоположно направленным ощущениям вегетативного возбуждения. Для выяснения биоэлектрической природы этих ощущений и возбуждений понадобилось еще примерно десять лет.

Фрейд не говорил о вегетативной нервной системе в контексте своей теории страха. Я тем не менее ни минуты не сомневался, что дополнение станет ему очевидным. Но когда я изложил свои взгляды на заседании, состоявшемся в конце 1926 г. на его квартире, Фрейд отверг существование каких-либо отношений страха с вазовегетативной системой. Я так никогда и не понял почему.

Становилось все яснее, что перегрузка вазовегетативной системы сексуальным возбуждением, не находящим разрядки, является основным механизмом возникновения страха и тем самым невроза. Каждый новый случай заболевания дополнял результаты первых наблюдений. Я полагал, что страх должен был возникать всегда в тех случаях, когда вазовегетативная система оказывалась определенным образом перевозбужденной. Сердечный страх наблюдается при стенокардии, бронхиальной астме, при отравлении никотином и базедовой болезни. Следовательно, страх возникает всегда в тех случаях, когда на сердечную систему действует какое-либо ненормальное возбуждение. Страх сексуального застоя вписывался в целом в проблему страха. Только в этом случае перегрузку сердечной системы вызывало сексуальное возбуждение, подобно тому, как в других случаях никотин или токсические вещества. Осталась проблема, заключавшаяся в том, какого же рода это перевозбуждение. О различии между вагусом и симпатикусом в данном контексте я еще ничего не знал.

С учетом своих клинических интересов я отличал понятие страха как такового от боязни или страха ожидания. «Я испытываю «страх» быть побитым, наказанным или кастрированным» это совсем не то, что «страх», переживаемый в момент реальной опасности. «Боязнь» или «страх ожидания» только в том случае становятся «аффективным переживанием страха», если к автономной системе прибавляется телесный страх застойного возбуждения. В числе моих больных были и такие, которые испытывали «страх» перед кастрацией без какого-либо аффекта страха. Встречались и аффекты страха без каких бы то ни было представлений об опасности, как, например, при половом воздержании. Следовательно, приходилось отличать страх как результат застойного возбуждения от страха как причины вытеснения сексуальности. Первый доминировал при застойных неврозах, второй при психоневрозах, но оба вида страха были одинаково действенны в обоих случаях. Прежде всего страх перед наказанием или социальными преследованиями создает застойное сексуальное возбуждение. Я считал, что страх при испуге не может быть ничем иным, кроме сексуального возбуждения, внезапно хлынувшего на сердечную систему и пришедшего в состояние резкого застоя. Чтобы пережить «страх ожидания», необходимо небольшое «количество» страха застоя. Он возникает уже при живом представлении о возможной опасности. Фантазия оказывается, так сказать, предвосхищением ситуации опасности. Это очень хорошо сочетается с прежними размышлениями о том, что интенсивность душевного представления независимо от того, идет ли речь об удовольствии или страхе, определяется объемом возбуждения,


<<Назад Начало Вперёд>>