Часто они противоречат друг другу. «Несознательное» Фрейда не идентично с «Оно». Последнее шире, охватывая вытесненные желания и важные элементы морального «сверх-Я». Так как «сверх-Я» выводится из кровосмесительных отношений между ребенком и родителями, то оно сохраняет архаические черты этих отношений. Оно само обладает большой инстинктивной силой особенно агрессивного и деструктивного характера. «Я» не идентично системе, именуемой «сознанием». Сам отпор запретным сексуальным желаниям со стороны «Я» подвергается вытеснению. Кроме того, «Я» проявляется только как дифференцированная часть «Оно», особенно в тех случаях, если первое находится под влиянием «сверх-Я» и оказывается тогда в противоречии с «Оно», из которого, собственно, произошло.

Если понимать Фрейда правильно, то нельзя утверждать, что, например, раннее детское ощущение безоговорочно представляет собой «Оно» или «несознательное», а взрослое «Я» или «сверх-Я». Я хотел показать только некоторые трудности психоаналитической теории, не желая здесь обсуждать их или выносить окончательное решение. Это я охотно предоставлю теоретикам психоанализа. Во всяком случае, сексуально-экономическое исследование характера помогло принятию некоторых важных решений в вопросах, о которых идет речь. Свойственные ему представления о характере душевного аппарата не психологического, а биологического свойства.

Главную роль в клинической работе играло различие между понятиями «вытесненного» и «способного к сознанию». Столь же важным оказывалось различие между отдельными стадиями развития детской сексуальности. С ними можно было тогда оперировать на практике, в отличие от непостижимых «Оно» и «сверх-Я», представлявших собой только ментальные конструкции и выражавшихся практически в виде страха перед совестью. Точно так же не поддавалось использованию и неосознанное в строгом смысле слова, ведь оно, как сказал Фрейд, обнаруживается только в своих производных, то есть уже осознанных явлениях.

Для Фрейда «неосознанное» никогда не было чем-то большим, кроме «необходимого допущения». Непосредственному постижению поддавались лишь прегенитальные проявления инстинктов больных и различные формы отпора влечению, вызванного испугом или моральным сдерживанием. Тот факт, что психоаналитики, занимаясь тогда теоретической работой, не отдавали себе никакого отчета в различиях между теорией, гипотетической конструкцией и практически видимыми и динамически изменяющимися фактами, что они полагали возможным постижение неосознанного, содействовало неразберихе. Такая ситуация блокировала исследование вегетативной природы «Оно», а тем самым и доступ к биологическому фундаменту душевных функций.

Я впервые столкнулся со стратификацией душевного аппарата при лечении уже упоминавшегося молодого человека пассивно-феминистического склада с истерическими симптомами, неспособностью к работе и аскетической импотенцией. Он был очень вежлив, а втайне из страха очень хитер. Поэтому он уступал во всем. Вежливость представляла собой как нельзя лучше видимый слой его душевной структуры. Он очень много рассказывал о своей сексуальной привязанности к матери. Он «жертвовал» без всякого внутреннего убеждения. Я не соглашался принять его позицию, а постоянно указывал на вежливость как на отпор подлинно аффективному пониманию. Во время снов скрытая ненависть возрастала. Становясь менее вежливым, он оказывался оскорбленным. Следовательно, вежливость дала отпор ненависти. Я позволил ей проявиться в полном объеме, разрушая все то, что тормозило ее. Ненависть была неизвестным до тех пор типом поведения. Ненависть и вежливость были резко противоположны друг другу. Одновременно преувеличенная вежливость оказывалась замаскированным проявлением ненависти. Обычно чрезмерно вежливые люди наиболее беспощадны по отношению к окружающим и опасны для них.

Высвобожденная ненависть в свое время дала отпор тяжелому страху, который пациент испытывал перед отцом. Следовательно, она была в то же время и вытесненным фрагментом влечения и неосознанного отпора страху со стороны «Я». Чем яснее проявлялась ненависть, тем четче становились и проявления страха. В конце концов ненависть уступила место новому страху.

Он был отнюдь не изначальной детской агрессией, а новообразованием позднейшего времени. Прорвавшийся новый страх представлял собой проявление защиты от более глубокого слоя деструктивной ненависти. Ненависть, расположившаяся на первом слое, удовлетворялась с помощью издевательств и унижений. Более глубокая деструктивная позиция состояла из импульсов, направленных на убийство отца. Она выражалась в чувствах и фантазиях, когда ликвидировался страх перед ней («деструктивный страх»). Следовательно, эта позиция являлась результатом вытеснения со стороны страха, который подавлял ее. Одновременно она была идентична с этим деструктивным страхом. Эта ненависть не могла пошевелиться, не породив страх, а деструктивный страх не мог проявиться, не обнаружив одновременно деструктивную агрессию. Так мне открылось функциональное единство отпора и его объекта факт, о котором я написал лишь через восемь лет и из которого возникла важная схема.

Инстинктивное разрушение по отношению к отцу было защитой «Я» от его разрушения отцом. Когда я начал ликвидировать это разрушение и раскрыл его защитную суть, проявился генитальный страх. Разрушительные намерения по отношению к отцу были, следовательно, направлены на защиту от кастрации с его стороны. Страх быть кастрированным, связанный деструктивной ненавистью к отцу, сам был отпором со стороны еще более глубокого слоя деструктивной агрессии, заключавшейся в стремлении лишить отца члена и таким образом избавиться от соперника в борьбе за мать.

Второй слой деструкции был только разрушительным. Третий был разрушительным с сексуальным смыслом. Страх кастрации держал этот слой под постоянной угрозой, но он защищал очень глубокий и сильный слой, на котором размещалась пассивная, женственная позиция по отношению к отцу, проникнутая любовью к нему. Быть женщиной по отношению к отцу


<<Назад Начало Вперёд>>