стороны внешнего мира? Разве не была в конце концов побеждена чума? Разве не было ограничено физическое и социальное рабство? Неужели никогда нельзя будет справиться с раком и войнами, как это удалось сделать с чумой? Неужели никогда нельзя будет победить морализаторское лицемерие, калечащее детей и молодежь?

Нерассмотренным осталось третье серьезное возражение против стремления человека к счастью. Фрейд полагал, что страдание, вытекающее из отношений одного человека с другими, более болезненно, чем иные виды страдания. Наблюдается склонность рассматривать его как некую излишнюю «приправу», но оно так же неотвратимо, как и страдания, порожденные другими причинами. Здесь горький личный опыт Фрейда приходил в соприкосновение с характером человека.

Фрейд затрагивал проблему структуры характера, другими словами иррационализма, определяющего поведение человека. С иррационализмом мне пришлось столкнуться в организации специалистов, профессиональная задача которой заключалась как раз в преодолении иррационального поведения медицинскими средствами. Фрейд же говорил о неотвратимости, о роковом характере иррационализма.

И как же с этим быть? Почему надо было становиться на точку зрения рациональной научности? Почему провозглашалось воспитание людей, имеющее целью рациональное поведение, соответствующее действительности? По необъяснимой для меня причине Фрейд не видел противоречия в своей позиции. С одной стороны, он верно объяснял действия и мышление людей иррациональными мотивами, идя в этом даже слишком далеко, ведь рубка деревьев для строительства хижин не продиктована иррациональными причинами. С другой стороны, по его мнению, существовало научное мировоззрение, в котором открытый закон не должен был иметь силы. Наука по ту сторону собственных принципов! Отчаяние, которое испытывал Фрейд, было не чем иным, как бегством от гигантских трудностей, порождавшихся болезненными моментами и проявлениями злобы в человеческом поведении.

Фрейда постигло разочарование. Сначала он полагал, что открыл способ радикального лечения неврозов. На деле это было только начало. Все оказалось гораздо сложнее, чем позволяла предположить формула об осознании неосознанного. Фрейд выдвинул применительно к психоанализу претензию на понимание не только медицинских, но и общих проблем человеческого бытия, но не нашел пути в социологию. В работе «По ту сторону принципа удовольствия» он поставил в гипотетической форме важные биологические вопросы и вывел отсюда учение о влечении к смерти. Оно оказалось гипотезой, вводящей в заблуждение. Поначалу сам Фрейд относился к нему очень скептически. Психологизация как социологии, так и биологии ликвидировала всякую перспективу приемлемого решения сложнейших вопросов.

Кроме того, Фрейд в своей врачебной практике и в отношении людей к своему учению имел немало случаев познакомиться с ними как с крайне ненадежными и злобными существами. Десятилетиями он жил, отгородившись от мира, чтобы защитить таким образом свою душевную позицию. Отвечая на любой иррациональный упрек в свой адрес, он увлекся бы повседневной борьбой. Чтобы изолироваться от мира, ему нужно было скептическое отношение к человеческим «ценностям», более того, некоторое презрение к современному человеку. Знание и познание представлялись мыслителю чем-то большим, нежели человеческое счастье, тем более что, как казалось, человеку было не под силу справиться со своим счастьем, если оно однажды выпадало на его долю. Эта позиция вполне соответствовала характерному для того времени чувству академического превосходства. В оправдание ее можно было сослаться и на реальные факты, но оказывалось невозможным оценивать общие вопросы человеческой жизни с точки зрения первопроходца в науке.

Два весомых обстоятельства мешали мне последовать за Фрейдом, хотя я и понимал мотивы, которыми он руководствовался. Одно заключалось в постоянно усиливавшемся требовании масс дать им возможность самим определять свое бытие, между тем как они испытывали пренебрежение к своим культурным чаяниям, материальные лишения и угрозу разрушения духовного мира. Их точка зрения была точкой зрения земного счастья в жизни. Не видеть и не учитывать этого означало бы проводить смехотворную «страусову политику». Я слишком хорошо познакомился с этим пробуждением масс, чтобы отрицать его или быть не в состоянии правильно оценить как общественную силу. Мотивы Фрейда были правильны, и попросту отмахнуться от них означало бы оказаться в одних рядах с паразитами общества, живущими за счет чужого труда.

Второе обстоятельство заключалось в том, что я научился видеть людей в их двойственности. Они зачастую были испорчены, зависимы, вероломны, нашпигованы пустыми фразами и пребывали в состоянии душевного запустения. Но это не было дано от природы. Такими они стали под воздействием жизненных, обстоятельств, хотя, в принципе, могли стать и другими порядочными, способными любить, общительными, проникнутыми чувством солидарности, человеколюбивыми по собственному побуждению. Речь шла о противоречиях характерологического свойства, отражавших противоречия общественной жизни. Все чаще мне приходилось убеждаться: то, что называется «злым» и «асоциальным», представляет собой проявление действия невротического механизма. Все начинается с отпора, который оказывает ребенок. Он терпит поражение и сохраняет готовность к защите от ограничения удовольствия. Эта защита при утрате способности испытывать удовольствие принимает форму болезненных, бесцельных и иррациональных реакций, оказывающихся проявлением упрямства. Точно так же человеческое поведение отражало лишь противоречие между жизнеутверждением и враждебностью к жизни в социальном процессе. Могло ли однажды разрешиться противоречие между стремлением человека к удовольствию и отказом в удовольствии со стороны общества? Аналитическое сексуальное исследование представлялось мне первым шагом в направлении разрешения этого конфликта. Но этот подход, к сожалению, получил иное развитие. Он превратился в абстрактное, а затем консервативное «учение о приспособлении к культуре», которому было свойственно множество неразрешимых противоречий.

Но стремление людей к жизни и удовольствию нельзя обуздать. Напротив, можно устранить общественную неустроенность сексуальной жизни. Здесь Фрейд начал абсолютизировать свою позицию, создавая оправдание идеологии аскетизма. По его мнению, неограниченное удовлетворение всех потребностей напрашивается как самый соблазнительный вариант образа жизни, но действовать так означает поставить наслаждение над осторожностью, за что через краткое время последует наказание. Уже тогда я мог ответить на это, что все дело в различии между естественной потребностью в счастье и


<<Назад Начало Вперёд>>