связанной с мышлением (воспоминания и пред­вкушения) , к возможности обрести завершенность даже в болезненных ситуациях, которые переживаются осознанно и со здоровым отношением.

Значительность параллелей Гештальта с буддизмом отражается во взаимоотношениях Гештальта с другими тра­дициями роста. Можно сказать, что Гештальт это криптобуддизм, точно также Гштальт это и крипто—таоизм. Фритц был образцом и практиком таоизма, вероятно, потому, что это было главным элементом его родства с Эзаленом (наверное, наиболее значительной неотаоист-ской миникультурой в Америке). Так случилось, что в Эзалене в самом начале (когда и мы с Фритцем были там) жил Джиа-Фу-Фенг, приехавший из Китая, чье присутствие способствовало распространению таоизма в атмосфере на­шей общины, жившей среди лужаек, рощ у моря. Часто его каллиграфия украшала стены, его силуэт можно было увидеть где-нибудь неподалеку, когда вместе со студентами он занимался Тай Чи. Яркой искрой этого раннего Эзалена, без которой не было бы его расцвета, был Алан Уаттс, столько сделавший для распространения Дзена, но всей душой преданный таоизму, о чем свидетельствуют его кни­ги и лекции.

Дух таоизма в Гештальте очень силен. Таоизм говорит о«Тао небес» и «Тао человека», о «Тао вещей» и «Тао инди­видуальности». «Тао индивидуальности», глубокая и умуд­ренная спонтанность за пределами программируемой воли сознательного эго, не отличимо от идеала Гештальта. Геш­тальт таоистичен своей естественностьюестество» так часто передается слово «тао»): это духовность, объемлю­щая не только актуальность и конкретность, но и само тело в частности, и сферу инстинктов.

Говоря о созвучии Гештальта с буддизмом и таоизмом, нельзя не отметить его родство с суфизмом, в особенности с той его формой, которая названа Четвертым Путем.

Исключительным было влияние на мою жизнь Гюрджиева и его школы, было время, когда я мечтал о встрече со вторым Гюрджиевым. Приехав в Калифорнию, я жил на­деждой, что могу повстречать человека такой эрудиции и мастерства. Я бы сказал, что человеком, более всего напо­минающим Гюрджиева, был Перле. Не знаю, что вы можете знать о русском Сократе, ставшем известным незадолго до русской революции и эммигрировавшем в Турцию, а затем во Францию. Он работал со вниманием и с тем, что он называл «страданием сознания», он никогда не избегал трудностей и принимал страдания, вызванные ростом. Перле был не только защитником «секрета осознания», но, так сказать, психологическим хирургом. Его терапевтиче­ский успех основывался в значительной мере на приглаше­нии не избегать б^оли, причиняемой его собственной мощной конфронтацией. Интересно, что ключевым словом языка Гюрджиева являлась «работа». Обученные в его тра­дициях говорят о себе просто: «Я на работе». Это слово является ключевым и в лексиконе Перлса, типичным его приглашением к терапевтическому процессу в группе бы­ло: «Кто хочет поработатьЧерез него это слово стало обычным для руководителей группы.

Перле был крипто-буддистом, крипто-таоистом и крипто-суфистом, но нельзя не заметить, что в нем было много и от хассидского раввина. Он определенно был, подобно Хассидиму, воплощением joie de vivre, радости ментального здоровья, не только фрейдистской «взрослости» или серьез­ной возмужалости человека, который больше уже не ребе­нок, но и интеграции детского и спонтанного. Звеном, связующим хассидизм с Перлсом, был, конечно же, Бабер, с которым у Фритца внутренне, если не внешне, было много общего. Бабер погружен был в следование хассидским тра­дициям и выражал себя в литературе, Перле же находил самовыражение в действии, но у обоих был особый дар в своем деле, в философии и терапии собственно, дар, кото­рый можно назвать пророческим.

Именно в Баберовском «Я и Ты» и других его работах мы находим сходство с Перлсом. То было время, когда Ба­бер, известный как образец хассидизма, отходит от хассид-ской формы выражения и позволяет себе даже усомниться в существовании Бога. В это время Бабер становится, не переставая быть глубоко религиозным, антимистиком, этим он прекращает интересоваться любым проявлением божественного через внутренний мир, отделяет религиоз­ность от человеческих контактов. И Перле, подобно Бабе-ру, был пророком контакта мне кажется, слово «пророк» здесь как нельзя более подходит (хотя мы и не найдем в его работах баберовской риторики освобождения), поскольку по воздействию он был одним из самых мощных проповед­ников изменения в дни кризиса гуманистической психоло­гии и «революции сознания». Можно также назвать его пророком «здесь-и-теперь», лично воздействующим на подход людей к жизни сначала в Калифорнии, а затем в ширящемся «Движении Человеческого Потенциала».

Подход Перлса и Бабера можно назвать одним словом «присутствие», баберовское отражение присутствия могло бы вдохновить любого Гештальтиста, поскольку Гештальт считает, что терапевтическое действие основы­вается на присутствии больше, чем на технике. У Бабера слово «присутствие» несет в себе значение любящего при­сутствия, т.е. заботящегося присутствия; в Гештальте это слово культивируется скорее как предмет внимания в на­стоящем внимания к себе, внимания к другому, изна-чальности в столкновении Я Ты. Можно сказать, что баберовская формула идеального отношения vis-a-vis с другим это присутствие и забота, тогда как кредо Перлса присутствие и аутентичность (даже если эта аутентич­ность влечет признание чьих-то ограничений в заботе и выражении гнева).


<<Назад Начало Вперёд>>