2 Хотя я решил рассказать о деятельности Фритца в последний период его жизни и о Гештальт-терапии после Фритца, уже в типографии я вернулся к изначальному заглавию «Гештальт после Фритца» из-за двойственности его значения в связи с двоякостью смысла слова «после» Потому что Гештальт-терапия Фритца «после Иерусалима» стала «после» него в том смысле, который имеют в виду, говоря о живописи после Рембрандта


«Он прямо мне сказал, что больше не хочет быть психи­атром, он не хотел больше заниматься психотерапией, он хотел полностью посвятить себя живописи и искусству, жи­вописи и музыке, так мне и сказал. Он распрощался с прошлым и, однако же, вернулся обратно к психотерапии, вернулся к тому, с чем распрощался, пережив то, что стало для него новым рождением».

Это впечатление совпадает с мнением д-ра Кулкара, психиатра, к помощи которого Фритц прибегал каждую неделю, чтобы проверить на себе действие ЛСД. Д-р Кулкар был восхищен Фритцем, считая однако его занятие бесполезным, поскольку не было от этого никакой пользы, Фритц и сам хорошо справлялся: «Он лечил себя, а это не было депрессией, то была боль роста, боль нового рожде­ния».

Когда я познакомился с Фритцем в Эзалене и когда весь мир через Эзален узнал Фритца, поскольку теперь он становится уже харизматической фигурой это был не тот Фритц, которого мы раньше знали. Думаю, можно ска­зать, что он всегда проявлял большой талант, но здесь он подходит к расцвету своего гения. Между талантом и гени­ем большая разница. Гениальность это не просто потен­ция, не только прикладная способность, это глубинный контакт индивида со своей исконной сущностью. Величие, которое те из нас, кто знал его во второй фазе жизни, чувствовали в нем, явилось выражением зрелости, а не тем, что было поверхностным в начале, пусть даже и талантли­вым.

Однако не только расцвет гения Фритца лежал в основе «гештальтного взрыва» в середине шестидесятых; еще од­ним фактором этого был Эзален или, более обще, начало «калифорнийского чуда». Была какая-то провидческая связь между его приходом в Калифорнию с предложением чего-то важного и замечательными людьми, работавшими там. Поскольку не только в Израиле, но особенно в Кали­форнии ищущие смысла люди находили оазис и формиро­вали движение, запустившее контр-культуру в нашу жизни.


Фритц предлагал не только нечто особенное, он вышел на совершенно иной уровень самореализации и авторитет­ности, как он достаточно ясно говорит в автобиографии, утверждая, что нашел «Тао и истину». Несмотря на то, что он иногда затушевывал такое признание (когда говорил: «Я еще не дошел до высшей ступени озарения, если только она есть»), его позиция была полной и завершенной, и это вы­ражалось через естественное ощущение его авторитета. Мне кажется, что те из нас, кто встречался с ним, воспри­нимали его как воспринимают мастера Дзена не потому, что у него какая-то особая добродетель, а из скрытого ощу­щения, что «он знает». И интуиция, конечно же, не подво­дила, поскольку это восприятие подтверждалось все снова и снова. В тех пределах, где это оставалось верным, заклю­чался фактор его психотерапевтического успеха. Вот вам пример: Хиллел, его гостеприимный хозяин и учитель жи­вописи в Израиле, говорит: «Нам не нужно было много разговаривать, мы читали мысли друг друга», и добавля­ет, что он (Хиллел) был не просто художником, но и пытал­ся писать, но оставил свои попытки: это было трудно и не совмещалось с семейной жизнью. Он разрывался между желанием высказаться и необходимостью уединения, что­бы писать, которое никак не давала его жена.- Он никогда не говорил об этом Фритцу, но Фритц сам однажды обра­тился к нему: «Хиллел, ты должен был стать не художни­ком, а писателем. Но когда в конце концов ты станешь писать тебе потребуется отдельная комната, ключ от кото­рой никогда не давай жене». В этом есть какое-то яснови­дение. Он никогда об этом не говорил, но считаю, что именно его необычайной интуицией, а не какими-то теори­ями, объясняется то, как он работал.

Так чем же занимался Фритц в период, который я на­звал «расцветом его гения»? Каковы качества его ума? Чем вызван его необычный успех? Я говорю о времени, когда люди стали стекаться в Эзален с Восточного Побережья представители всех направлений психотерапии, включая психоанализ, как будто чтобы увидеть чудотворца в дей­ствии.

А все произошло за один час терапии, прецедента кото­рой не было. Иногда говорят, что Мильтон Эриксон был таким же гением. Если и есть кто, с кем можно сравнить, так это Эриксон, поскольку я сомневаюсь, что у Фрейда был такой же терапевтический гений, несмотря на его важ­ный вклад в психологию и культуру. Мы почувствовали (а под «мы» я имею в виду Виржинию Сатир, Джерри Гринвальда, Уильяма Голдинга, Эйба Левицки и других из моей первой учебной группы), что стоим перед чем-то совершен­но уникальным, абсолютно новым. Таким оно и было, хотя сегодня стало вполне обычным.

Элементом этого являлось нечто, называемое сегодня «диалогичным». Должен заметить, что хотя Фритц и знал о Бабере, лексика Бабера входит в Гештальт очень медлен­но. В основном использовалось старое (Нью-Йорское) сло­во «контакт». Мне оно несколько не нравится из-за его двусмысленности. Оно, конечно же, показывает правиль­ное направление, однако под ним можно понимать сопро­тивление как с внутренним миром, так и с внешним, иногда оно обозначает сенсорный контакт, иногда моторный, а это


<<Назад Начало Вперёд>>