совершенно разные вещи. Я думаю, полезнее было бы де­ржать про запас слово «осознание» для контакта с пережи­ванием. Также, когда мы имеем в виду межличностную ситуацию и заимствуем слово «контакт» из мира механики, в нем чего-то не хватает, поскольку им не удается передать большее, чем сенсорно-моторный контакт, что является наиболее существенной частью сенсорно—моторного кон­такта, контакта «от сердца к сердцу», от сущности к сущ­ности или от центра к центру, что Бабер называет «столкновением» или «отношением». Несмотря на некото­рое различие в баберовском использовании «столкновения» и «отношения», оба термина имеют связь с ощущением дру­гого как субъекта, с ощущением другого кого-то вне пред­елов объекта мышления, манипуляции или, желания. Подход в способности воспринимать «другого» как «Ты», а «Я», которое выглядит как «Ты», вовсе не то же, что «Я», которое выглядит как «Это» (как говорит Бабер в начале своей работы «Я» и «Ты») в этом подходе и доброволь­ность, и необусловленность.

Полагаю, что у Фритца было нечто, развитое им до необычного уровня: способность присутствовать, быть. Присутствовать, быть в жизни, заставить другого прочувствовать свое бытие. Иногда он мог произвести из этого психотерапевтическую интервенцию. «Кто это мне гово­ритКогда однажды я ответил ему: «Я это говорю», он бросил: «Ты? Я не слышу тебя». Целью подобных высказы­ваний является не внешнее поведение, когда кто-то смот­рит на пол или на кого-нибудь другого, вместо налаживания непосредственного контакта. Иногда все внешние признаки контакта в наличии, но чего—то глубин­ного не хватает.* Ты говоришь со мной?», мог затем ска­зать Фритц: «Не чувствую, чтобы ты обращался ко мне». Это очень тонко. Это уже иная сфера сфера личностной сути и бытия вне биологических аспектов.

Мне думается, что эта тончайшая сфера контакта явля­лась элементом его «диалогической» деятельности. Если положить «диалогическую терапию» как синоним «терапии через общение» (по Фрейду), то он был чрезвычайно диа­логичен, и мне кажется, что Фридман был совершенно не­справедлив к нему в своей книге по данному вопросу3. Повстречавшись с Фридманом некоторое время назад в Швейцарии на конференции, посвященной теме «Оздоров­ление Земли и перспективы на будущее», я составил о нем очень хорошее мнение, мне казалось, что его выступление о Бабере совершенно совпадает с тем, что могло быть ска­зано Фритцем по баберовской концепции «священной вой­ны» с оппонентом и проблеме ответственности за словесную «дуэль». «Фритцевым» был и его подход к обще­нию и контакту: он дискутировал с духом «Нового Поколе­ния» по поводу поощрения последним чувственности братства и тождественности без надлежащего признания различий и пределов.

Получив после встречи с Фридманом его книгу, я был немало удивлен, обнаружив его приверженность юнгианцам, поддержку любой другой школы, но только не геш-тальтистов! Удивлен, поскольку я считаю, что Гештальт сделал больше, чем любой другой подход, для высвобожде­ния сегодняшней психотерапии от фиксированных ролей и приемов, поскольку пример Гештальта воодушевил психо­терапию в целом к стремлению к большей свободе терапев та, к видению в нем индивида, а не зеркало или техниче­ское средство.



Морис Фридман,  «Целительный Диалог в Психотерапии». (Нью-Джерси: Джейсон Аронсон, 1985 г.).


Фритц был также и великим манипулятором в одной из бесед он сам так определил свои действия. Но, кроме всего прочего, он был тем, кто использовал себя, если мож­но сказать «использовал» о том, что двигало им из веры в главенство столкновения над остальным. Только в отноше­нии Р.Д.Леинга можно сказать, я полагаю, что терапия и жизнь настолько близки друг другу, что различие между терапией и внешней ситуацией столь несущественно.

Другим элементом экстраординарности присутствия Фритца является то, что уже в шестидесятые (после одного из его курсов) я назвал «такчтожестью». Мне потребова­лось время, чтобы разобраться, что его «такчтожесть» той же природы, что он называл «творческой индеферентностью». Выражением этого была его необыкновенная способ­ность противостоять манипуляции. Его не затягивала ни одна игра, он умел оставаться нейтральным. Безусловно, это является частью золотого правила психоанализа по раз­витию нейтральности, но его нейтральность была просто потрясающей, она не зависела ни от сказанного, ни от не­сказанного, ни от того, сидишь ты или стоишь, она была похожа на полную буддистскую отрешенность. Совершен­но спонтанно Фритц обрел необыкновенную отрешенность, и это хорошо проявлялось особенно при инсценировках, т.е. в присутствии индивида, обыгрывающего боль; в этих случаях он обычно говорил: «Так что с того? Ты всю жизнь собираешься оплакивать прошлое

Этим он способствовал отношению к «здесь—и—теперь», наиболее здоровому отношению по принятию жизненной боли, какой бы она ни была, зная, что означает игра «бед­ный я» и что сознание до тех пор ограничено, пока мы избегаем боли. То было частью его внутренней теории пси­хотерапии: пока мы не


<<Назад Начало Вперёд>>