хотим страдания, мы не видим, то было частью его практики введения и даже подталкивания к противостоянию боли. В этом Фритц часто сравнивал себя с хирургом.

Еще одной характеристикой этого периода жизни Фрит­ца будет, так сказать, совершенство в несовершенном. В нем было величие, но величие парадоксальное, как я вчера высказал в одном из анекдотов, пришедших на ум в связи с просьбой поделиться воспоминаниями о нем в конце ужина перед конференцией. Мне кажется, что, когда говоришь о Фритце, само собой получается, что рассказ выливается во всякие его «штучки». Может, нас именно это всегда и инте­ресует в анекдотах, но он то на самом деле не был «сукиным сыном». Он сам как—то высказался о себе, что он «на 50 % сукин сын, а на 50 % сын божий». Именно в этом тождестве и кроется его уникальность в равенстве святости и обыч­ности, в неповторимости и свободе не быть животным (т.е. биологическим существом) и даже в свободе быть эгоистич­ным. Вспоминается ответ Фрейда Бинсвангеру, когда Бинсвангер выговаривал под конец своей жизни Фрейду за то, что он так настаивает на животном аспекте человека. Фрейд ответил: «Я попытался напомнить человеку, что он тоже животное».

И здесь есть то же самое, но и еще что-то не могу уйти от этого слова мистическое. Нечто, о чем не говорят и не пишут, разве что только в буддизме или в суфизме, в которых имеется понятие высшей мудрости, одеянием ко­торой является поведение или манера говорить, кажущиеся возмутительными или даже идиотскими. Вдобавок к пере­вернутости мудрости в перевернутом мире, о чем хорошо говорит Идрис Шах в «Мудрости Идиотов», я думаю, что «Мудрость придурка» порождает явление, о котором еще не говорили. Существуют люди настолько развитые, что даже их придурковатость становится мудростью для других, да­же ошибки которых принимаются за благодеяния. Я попы­тался, выразить это в интервью, которое Джек Гейне цитирует в своей книге *4, говоря, что ненавистность Фритца стала даром для его пациентов, помогая лечению их невро­зов. Д-р Шнейк, психотерапевт из Чили, написавшая вступление к испанскому переводу книги Гейнса и никогда не видевшая Перлса, посчитала, что я его неправильно понимаю, что я не верю в то, что он хороший, добрый человек. Она высказала мнение, что я должен был сказать, что Фритц хотел разрушить их эго, а не разрушить их самих. Но это уже какая-то мистика, сам Фритц отверг бы такой обезличенный язык.


*4 Джек Гейне, «Фритц Перле  Здесь и теперь»  (Интегрейтед Пресс, Тибурон, КА, 1979 г )


В людях, достаточно развитых на пути трансформации, есть такая сила, что их выходки спонтанно связываются с их фундаментальной ориента­цией, не принимая во внимание внешнюю сторону дела так, подобно Мефистофелю Фауста, они делают добро, не стараясь быть добрыми. Этот редкий феномен был точно подмечен кем-то, написавшим издательское рекламное объявление на обложке той же книги, где говорится, что феномен Фритца Перлса в том, что «у него одновременно были и рога и нимб». Его нимб происходит, вероятно, из сознания рогов.

Когда в возрасте 75 лет Фритца потребовалось уложить в больницу в Чикаго (он тогда возвращался из Германии в Ванкувер), где он и умер после хирургического вмешатель­ства, тот факт, что сотни хиппи собрались у больницы, где он лежал, явился свидетельством, что его деятельность ока­зала воздействие не только на отдельные судьбы его паци­ентов и его коллег, но и на культуру в целом. Его жизнь (как я уже говорил по другому поводу) приобрела пророче­ский облик. Хотя целительный потенциал осознания и про­цесса «здесь и теперь» давно известен буддизму и хорошо описан Хейдеггером в «Бытии и Времени», хотя Рам Дасс (в книге «Будь сейчас здесь») и Алан Ватте в своих лекциях многое сделали для популяризации темы после Фритца, именно Фритц Перле более чем кто либо другой заслужи­вает звания «пророка здесь и теперь» современности. Не интеллектуальное воздействие, а сама жизнь стала сущно­стью этого и в психотерапии вообще (за пределами Гештальта), и в «новом сознании», широко раскинувшемся из Калифорнии по всему западному миру.

Гештальт-терапия продолжает распространяться и гео­графически, и внутри нашего общества. Она достигла Ин­дии и Японии, а в США лично знакома многим. Наиболее значительным стало проникновение Гештальт-терапии в культуру; взяв свое начало как контркультура, она превра­тилась в науку, преподаваемую в университетах, ее приме­няют в бизнесе и т.д. Говоря о превращении Гештальт—терапии в общественное течение, можно назвать это ее институционализацией: 1) поскольку она проникла в существующие институты и 2) поскольку практика Гештальта выкристаллизовалась в огромное число центров обу­чения Гештальту по всему миру. Делая такой вывод о раз­витии Гештальтного образования, необходимо сознавать, как адаптация психодуховных ценностей истеблишментом и обществом в целом вызывает процесс компромисса. Поэ­тому позволительно будет задаться вопросом, принимая во внимание громадное международное и межкультурное про­никновение Гештальт—терапии за последние 20 лет и нали­чие великолепных представителей данного подхода во многих странах, о лишении Гештальта полнокровия,


<<Назад Начало Вперёд>>