слезами, с голосом, со сновидением, с самим собой. Это повело за собой демократизацию абсорбтивной медитации, подобно тому, что Фрейд ввел своей интерпретацией снов. Дэвид Бэкан, написавший книгу о Фрейде и иудаистской мисти­ческой традиции, провозглашает, что Фрейда воодушевила кабалистическая традиция интерпретации символов (инте­ресно, что его коллеги называли его «новым Иосифом»). Можно сказать, что он «одемократил» процесс, отказав­шись от интерпретации традиционного символического ма­териала, но помогая своим пациентам в интерпретации их собственных символов, личных бессознательных творе­ний. Где Фрейд воспользовался интерпретацией, там Фритц обратился к драматизации в надежде, что это при­ведет к спонтанности внутреннего переживания. Мне ка­жется, что демократичная тенденция Фритца во многом соответствовала его страстности. «Страстный характер имеет больше популярности: им подменяется "обвиняе­мый", он чувственный, он чужд суеверия, абстракций. Ча­сто это тип революционера.

То, о чем я говорил, показывает, как наклонности лич­ности при наличии определенности могут дать прекрасные плоды. Механизм напоминает рождение жемчужинки. Из­вестно, что жемчуг это заболевание раковины, он нара­стает вокруг песчинки, попавшей в нежное тело ракушки, а мы снимаем результат неприятия.

Выделю, с вашего позволения, самое главное во мсти­тельном, фаллическо-нарцистическом типе наклонностей Фритца. Это забияка, желающий подмять под себя всех, остальное же не признающий. Непризнающий психоана­лиз, характерный анализ, по возможности, всю человече­скую мудрость, существовавшую до него. И, как следствие, при формировании Гештальта кое-что было упущено. И первое, к чему мне хотелось бы обратиться, особенно при­нимая во внимание, о чем я говорил в контексте медита­ции, это понятие преодоления привязанности к духовным авторитетам и долгам, независимости от них. Мне кажется, что этот аспект забывается в процессе возму­жания и трансформации человека. Я уже говорил, что мы идем от оральной зависимости сосунка к, в определенной мере, сильному эго в хорошем понимании этого термина классической психологии. А эго означает определенную воздержанность, терпимость, присущие взрослому челове­ку и не имеющее отношения к алчущему вожделению. Гештальт развивается на фоне такой независимости, которая обычно не замечается из-за внешнего дионисийства оргиастики. На самом же деле независимость требуется даже для этой внешней оргиастики, поскольку без нее тут не обойтись. Независимость требуется для того, чтобы остано­вить себя, распрямиться, усесться по-дзенски, забросить все игры, стать собой, трезво осознавать свое восприятие момента, а не вдаваться в фантазии или в «игры»; для всего этого требуется независимость. Она требуется и для того, чтобы полностью отдаться экспрессии. Поэтому независи­мость является ценным теоретическим понятием, забы­тым и оставленным из-за антитеоретической направленности и отсутствия интереса к формулировкам, проистекающим из духовных традиций, особенно восточ­ных.

То же можно сказать о любви. Это вожделенческо-садистская склонность является главным агрессором и помеща­ет любовь на задворки.Трудно не согласиться, что любовь, подобно неагрессивности, является частью здоровья. Фрейд очень просто ответил на вопрос журналиста: «Доктор Фрейд, что является целью психоанализаВообще всегда очень не просто сформулировать суть любой проблемы. Он сказал: «Способность трудиться и любить». Далее эту мысль развил Фромм.Мне очень нравится разработка этой темы в его «Человеке для себя». Он утверждает, что этика основывается скорее на образе бытия, чем на характере, а добродетельный образ бытия, «если так можно это назвать, основывается на способности возлюбить себя самого», из чего происходит способность любить других. Если это явля­ется чертой здоровья, если это часть терапевтического про­цесса по избавлению от ребяческой амбивалентности, как выражаются психоаналитики, может, стоит об этом заду­маться. Не из-за долженствования: «попытаться возлю­бить» нельзя. Как доказала история христианства, «попытка возлюбить» приводит к пуританскому тупику. Но это не означает, что терапевт должен отказаться от ориен­тации на идеальную любовь, от ориентации на любовь как терапевтическую цель. В отношении к любви в терапии, как к альтернативе «попытке возлюбить», хотелось бы ска­зать несколько слов о процессе Фишера-Хоффмана, изве­стного в основном на западном побережье США и в Южной Америке. Однако прежде необходимо отметить:

Я воспринимаю Гештальтное терапевтическое отноше­ние и «путь» Гештальта воистину как «учение» и к тому же Учение с большой буквы. Здесь нет правил только осознание. Осознание и спонтанность. Или лучше осоз­нание и естественность. Естественность это не импуль­сивность, а нечто, что Фриц интуитивно определял как синтез спонтанности и взвешенности. (Этого довольно мно­го в Дзене, особенно в искусстве Дзена). Спонтанность, но контролируемая спонтанность. Высший синтез, предел психотерапии как искусства. Творческая психотерапия, ес­ли так можно назвать. В противовес психотерапии как ис­кусству существуют иные системы психотерапии со своими правилами, приемами и ритуалами. Гештальт богат своим репертуаром психотерапевтических заготовок, однако это в нем не самое главное, принимая во внимание его внешне невидимое усиление лечебного воздействия через аутен­тичные столкновения.

Я думаю, что процесс Фишера-Хоффмана замечатель­но эффективен, даже несмотря на системную


<<Назад Начало Вперёд>>